«Личность» в Античности и Христианстве | Українська Православна Церква
 
  УКР РУС ENG 
   

«Личность» в Античности и Христианстве



«ЛИЧНОСТЬ» В АНТИЧНОСТИ И ХРИСТИАНСТВЕ

Беседа с Преосвященным Александром (Драбинко), епископом Переяслав-Хмельницким,
викарием Киевской Митрополии

– Пытаясь определить специфику христианского мировоззрения, его часто сравнивают с античностью. Что может дать нам это сравнение сегодня?

– Христианство – универсальная религия, принципиально универсальная. Поэтому ее истины могут быть, в общем, выражены на любом языке. Однако уже в силу этого универсализма это выражение не может определяться той или иной культурой, той или иной словесной оболочкой. Ведь любая культура – это замкнутый самодовлеющий организм. И все чуждое этот организм либо отбрасывает, либо подчиняет себе.

Так случилось в Греции с фракийским культом Диониса. Так был принят и подчинен в Китае буддизм. И ведь и дионисийский оргиазм, и жизнеотрицание буддизма были предельно чужды этим культурам. Чужды настолько, что сопротивление им породило мучеников. И все же они были приняты…

Приняты потому, что в итоге были подчинены. А поэтому оставили матрицу культуры, в целом неизменной. Они как бы заняли свою нишу, в которую традиционалист мог при желании и не заглядывать. Это не было принятием новой веры – это был синкретизм. Так римляне часто привозили презираемых богов из покоренных стран и назначали им соответствующие жертвы.

Мы готовы принять чужое, иногда даже не очень понятное или приятное, если сделаем его своим. Лишь бы владеть, не важно, чем. Христианство же именно тем и универсально, что требует отказа от своего, подчинения своей самости, в том числе и культурной, Христу. Синкретизма здесь, в принципе, быть не может. Поэтому преследовавший Церковь Юлиан Отступник лучше понимал христианство, чем Александр Север, почитавший Иисуса наравне с ларами.

Христианство, однако, есть не отрицание культуры, но свобода от культуры. Античный мир умел ненавидеть себя, смеясь над собой, уходить от себя. Вспомним киников, Лукиана, уединенных в экстазе и презрении к миру платоников... Однако до встречи со Христом, античный мир делал это ради себя же. Поэтому это и была душераздирающая трагедия вечного возвращения, безысходности. Конечный итог античного мироощущения – «деться некуда».

Только личная жертва личному Богу сделала античного человека свободным. Именно эта свобода позволила Отцам Церкви обращаться к сокровищнице языческой мысли. Эллины как бы вновь обрели свое наследие, но уже не как рабы, а как хозяева. Великие истины были выражены на языке великой культуры, но для этого потребовалась ломка самого языка. Изменилось самое словоупотребление. Догматическое богословие, воспринятое нами от греков, во многих случаях пользовалось терминологией Платона и Аристотеля. Ареопагитики пестрят лексикой, характерной для Элевсинских мистерий. И возникший тогда комплекс понятий до сих пор определяет христианский дискурс…

Тем важнее и поучительней проследить генезис этого комплекса. Так мы сможем увидеть то новое, что внесло христианство в мир. К слову, само название – «Новый Завет » было для античности с ее пафосом традиции бессмысленным и скандальным. Само слово «новый» – уже вызывало негативные ассоциации.

– Выходит наше пристрастие к новизне – христианская идея?

– Именно. Ведь когда мы говорили о христианском дискурсе, то не имели в ввиду только так называемых «профессиональных богослов». Наше восприятие мира задано сложившейся тогда парадигмой. Даже на бытовом уровне. Со времен язычества мы изменились настолько, что даже атеист отрицает Бога по-христиански.

– Вы говорили о личной жертве личному Богу. Но ведь само понятие личности сложилось в ходе тринитарных дискуссий, когда человеческая мысль столкнулась с тайной тождества Трех Ипостасей и единой природы. Что же касается античности, то в то время понятие «личность» выражало скорее маску, роль актера.


– Действительно, греческое prosopon (латинское – persona) означало роль, маску (личину). Но никак не личность в новоевропейском смысле. Поэтому этот термин, принятый христианами Запада, (им переводили греческое понятие «ипостась») и вызвал поначалу протест со стороны восточных отцов.

Мало того, термин persona – один из центральных архетипов античного мышления. Греки и римляне представляли мир как театральную сцену с плоским задником (ведь ничего кроме космоса нет – это предел, абсолют). Что же касается человека, то ему была отведена роль актера – актера, играющего на этой сцене трагедию, или комедию. Так Демокрит смеялся над человеческими поступками, а Гераклит – их оплакивал. Но оба, как и все остальные люди античности, ощущали себя актерами…

Актеры приходят, неизвестно откуда, и уходят неизвестно куда. Мудрость в том, чтобы понять, что ты актер. Мораль в том, чтобы твое исполнение соответствовало пьесе. Здесь уместно вспомнить смерть римского императора Августа, который, умирая, обратился к друзьям с вопросом хорошо ли он сыграл свою комедию жизни?

– Что же тогда в античности означал термин «ипостась»?


— С греческим термином «ипостась» – еще сложнее. Только в позднейшей литературе это слово обозначает характер человека (еще не личность). Рассмотрим его подробнее. Греческие отцы, когда говорили о единосущной Троице в трех Лицах, пользовались аристотелевскими категориями первичных и вторичных «усий». Причем первичные «усии» понималась как бытие, существование индивидуальное, а вторичные – как бытие родовое.

Здесь полезно заметить, что греки не мыслили бытия без той, или иной телесной (а, следовательно, зримой) оформленности. Душа по Аристотелю не тело, но форма тела и ничего больше. Другими словами, вне материального, конкретно-зримого оформления такие слова, как «душа», или «существование» для грека – бессмыслица. Человек есть, прежде всего, «сома» – тело, а мир, космос – есть совокупность тел, связанная Эросом и враждой (по Гераклиту – война (Арес) – отец всех вещей).

– Как же использовала эти почти синонимичные термины патристика?


— Категориальный аппарат в патристике остается прежним. Да он, в принципе, и не мог измениться. Это, как арифметика. Однако Отцы Церкви, в отличие от языческих философов, знали случаи, когда эта арифметика становилась недейственной, когда индивидуальные существования – «усии» – не могли быть сведены друг к другу. Поэтому, именно для таких случаев, вместо первичных «усий» вводится термин «ипостась» (до того разговорное выражение – просто «существование»).

Единое платоников раскрывается триадически – иерархично, но это именно триада, а не Троица. Единое – Ум – Душа Мира – это маски безличного бытия, тело которого – космос. Нет творения, есть эманация, ниспадение, дробление Единого в меоне. Индивидуальные проявления в этом мире онтологически безразличны. Все пребывает во всем. Отсюда, кстати, оборотничество, неотъемлемый атрибут язычества. Человек может превратиться в дерево, или камень, а потому, в сущности, нет принципиальной разницы между ним, деревом и камнем. Гиацинт превращается в цветок, Филомела в ласточку, а Гелиады становятся тополями, проливающими слезы по погибшему Фаэтону… Наиболее полный и систематический свод языческих мифов, плод поэтического гения Овидия, так и назван – «Метаморфозы».

– Как же поняли разницу между общим и частным Отцы Церкви?


– Как вечно пребывающее тождество единства природы и различия трех ипостасей. При этом, особенно важно то, что ипостаси не сводимы одна к другой, хоть и имеют общую природу (сущность – усию). Каждая ипостась – есть Бог во всей полноте, но Сын – не то же, что Святой Дух, а Отец – не тождественен Сыну. Здесь начало апофатики и конец диалектики. С точки зрения античного философа, для которого последним абсолютом был скульптурно оформленный космос – это абсурд, нарушение элементарных законов логики. Недаром апостол Павел писал, что Христос Распятый для эллинов – безумие (1 Кор. 1,23).

Истина Троичности – откровение. Она не могла возникнуть в результате философского дискурса, это итог опыта. Но в том то и дело, что Творец не определяется тварным, и законы тварного (в том числе и логические) к Нему неприменимы. Человек же сотворен по образу и подобию Божию, и постольку выделен из общего закона частного и общего.

Для античности человек есть всего лишь проявление имперсонального начала, его отличает от другого человека только маска – persona, prosopon. Приходит смерть, маски падают, и мы возвращаемся в лоно Единого. Для христианства же отличие человека от других, несводимость к другим есть его фундаментальное, роднящее его с Богом свойство, образ Божий, дарованный нам при творении. А ведь личность и есть то неопределимое, что отличает человека от других индивидов, ведь все прочие качества присущи каждому.

– То есть именно это неопределимое и обуславливает неповторимость и ценность каждой человеческой жизни?

– Как верно заметил Честертон, личность – неопределима, но это не значит, что она непонятна. Ее потрясающую реальность чувствует любой человек, прикоснувшийся ко Христу. Личность человека открывается в общении. Или в искусстве, где личность обнаруживает свое «я», свое уникальное видение и отношение к миру в творческом акте. Недаром в греческом символе веры Господь назван Поэтом (Творцом) мироздания. Знаменательно, что Отцы церкви выбрали именно это слово. Они понимали Бога, как художника, свободно творящего новый сюжет.

Трагичность новоевропейского сознания состоит в том, что человек утратил интерес к абсолютной Личности Бога и обожествил себя, но уже не свое тело, но личность. Здесь уже не Богочеловек, но Человекобог, стоящий в центре подавляющего большинства современных философских концепций, политических теорий, романов, фильмов и т. д. Принцип инаковости при этом остается. Однако сама инаковость становится новым идолом. Здесь само собой вспоминается гениальное пушкинское – «Мы почитаем всех нулями и единицами себя». И далее, как следствие: «Мы все глядим в Наполеоны / Двуногих тварей миллионы / Для нас орудие одно».

– Но ведь в античности тоже обожествляли царей, императоров?

– Обожествляли маску, точнее, божественное в этой маске. Цезарь не был Наполеоном, его persona – проявление имперсонального, того, что римляне передавали непереводимым термином numen. «Ничего личного», как сейчас говорят. Естественно, это порождало непонимание. Для язычника внешнее тождественно внутреннему, поэтому исполнение обряда и есть благочестие. Не вера, не идеология, не смысловое содержание, а голый обряд... Римлянин мог верить во что угодно, мог вообще отрицать существование богов, что не мешало ему вполне искренне приносить жертву гению Августа и богине Роме. Здесь не сервилизм, не ханжество, а именно античное мироощущение. Важно даже не то, что приносящий жертву атеист был благочестив в глазах окружающих, он был объективно благочестив. Поэтому осуждение идолопоклонства так коробило язычников. Они ведь не требовали от христиан сменить веру, но только принести жертву, другими словами, надеть маску. До чувств, мыслей ранних христиан в языческом мире никому и дела не было.

В знаменитом письме Плиния Младшего к императору Траяну это ясно видно. Плиний застал Вифинию, куда был назначен наместником, преисполненной христианами. Их было так много, что алтари богов оказались покинутыми, прекратилась торговля жертвенным мясом. Что же он делает? Колеблется. Не знает как поступить, ведь за взгляды карать не принято! Да они ему и неинтересны – кому охота разбираться в суевериях. Вызывает несчастных и спрашивает их – христиане ли они? Повторяет этот вопрос. Если те упорствуют, – отправляет на казнь. Казнит – не за взгляды, а за упрямство. Тех же, кто призвал богов, совершил с ним жертву ладаном и вином (поступок, как знает Плиний, невозможный для христианина), – отпускает сразу. Он не понимал, что то, что для него, образованного римлянина, было всего лишь жестом, выражающим его роль в установившемся миропорядке, было для христианина поступком, ведущем к вечной гибели. Впрочем, повторюсь – для язычника жест был существенней, чем его смысл, он и был смыслом. Поэтому-то Плиний так легко и отпускал отступников.

– Как же проявлен личностный принцип в современном мире? Только ли в самообожении?

– Дело в том, что самообожение такого рода никогда не может быть до конца последовательным. Если человек, сознающий свою экзистенциальную неповторимость, уникальность, замыкается в себе, его начинает мучить бесконечное одиночество. Как говорил принц Гамлет: «Я бы мог замкнуться в ореховой скорлупе и чувствовать себя царем Вселенной, если бы мне не снились дурные сны».

Но это же одиночество, одиночество на которое мы себя обрекаем, разорвав живую связь с Богом, – одновременно является и наказанием, и спасением. Страдание, вызванное одиночеством, приводит человека к пониманию того, что сам по себе, вне связи с Богом и Его творением – он ничто.

Современная культура – во многом культура пост-христианская, культура, живущая гуманистическими ценностями, в том числе и ценностью автономности человеческой личности. Но как свидетельствует история культуры ХХ века, абсолютизировав свое «я», – человек становится не богом, а заложником своего ужаса перед смертью и страданием.

Вера, жизнь в Церкви – способны освободить человека от этого ужаса, вернуть ему достоинство, научить его более глубокому взгляду на мир. Поэтому, хотя искусство и не является прямым путем к Богу, люди им занимающиеся, сегодня часто приходят в Церковь. Приходят в нее, в поисках личного общения с личностым Богом.

Беседу вел протоиерей Петр Зуев

 













Коментувати

Содержимое этого поля хранится скрыто и не будет показываться публично.
 


   
orthodox.org.ua

Українська Православна Церква